— Свет мой батюшка, надежда моя, — протянула ласковым голосом Софья Алексеевна. — Я же тебя вчера ждала. Ты подумать обещал.

Пухлая рука государыни скользнула к ладони князя, а потом, словно устыдившись откровенности, остановилась, не добравшись до кончиков пальцев всего лишь на дюйм.

— Софья, мы уже говорили с тобой об этом, — устало протянул князь. — Не могу я оставить жену.

— Василий, — взмолилась царевна, — подумай, как мы бы с тобой жили счастливо, если бы были вместе…

— Мы с тобой и так вместе…

— Отправь ее в монастырь! А потом женись на мне. Государем всея Руси будешь!

— Не могу я супружницу отправить в монастырь. Пойми ты, Софья, жена она мне. Что люди на это скажут? А потом у нас ведь детишки подрастают, каково же им без матери будет?

Лицо государыни посуровело.

— А разве я тебе деток не нарожала? Разве они не твои?

Густые брови Софьи Алексеевны сомкнулись на переносице. Еще какую-то минуту назад она гляделась мягкой, как взбитая перина, и вот теперь черты разом погрубели, сделавшись почти мужскими. На выпуклых скулах проступили крупные родинки, заросшие черными неопрятными волосами.

Теперь понятно, почему челяди она внушала такой трепет. Смотреть на нее было страшно.

— Не о том ты говоришь, Софья, — покачал головой Василий Васильевич, стараясь сгладить неловкость.

— Чем же я тебе не люба?

— Люба ты мне, Софьюшка… Только ведь мы с Евдокией в церкви венчаны. Я клятву перед богом давал. Не могу я ее нарушить.

Полное лицо царевны разом размякло.

— И мне дашь. Всяк тебя батюшкой величать будет.