— Где же тебя носит-то?

— В горле что-то запершило, матушка, — охотно отозвалась боярыня. — Ковшик наливки клюквенной испила. Кажись, прошло. — Восторженно всплеснув руками, беззастенчиво польстила: — Какая же ты красивая, Софья Алексеевна! Век живу, а вот такой красы сроду не видывала!

За что держала царевна подле себя нерадивую боярыню, так это за откровенную лесть. Как тут не поверить сладкоголосой! Иной раз глянешь на себя в зеркало и невольно подумается: а может, не столь дурна, как самой видится.

Но сей раз боярыня перестаралась; и в ее визгливом голосе прозвучали откровенно фальшивые интонации. Но гневиться Софье спозаранку не хотелось.

— Дуреха ты, Парамоновна, — примирительно произнесла царевна. — Какая же из меня краса, ежели на правой щеке прыщ выскочил. Глянька-ка!

Лукерья Парамоновна подалась вперед. Подслеповато прищурившись, посмотрела на лицо Софьи:

— Не видно, государыня.

— Да ты совсем слепая стала! О, как раздуть может! — надула Софья Алексеевна и без того толстые щеки.

— Да к тебе, государыня, никакая зараза не пристает, — поспешила убедить ближняя боярыня. — Уж как мы молимся за твое здравие!

— Хватит тебе разливаться! — прервала хвалебную речь государыня. — Давай пойдем в мыленку, авось, хворь и отступит.

— Как не пройти, Софья Алексеевна? У такой красавицы все пройдет! А я еще и на восковую фигурку для верности поплюю. Все как рукой снимет.

— Да куда же это бедовая боярышня-то подевалась? — посетовала царевна. — Я ведь ее за кафтаном отправила!

— Во дворе он висит, матушка, — влетела в комнату запыхавшаяся Пелагея. — Меховой воротник молью побило. Вот как перешью, государыня, так сразу и принесу.

Софья Алексеевна нахмурилась. День не задавался: мало того, что половину ночи промаялась от бессонницы, так под утро едва не скатилась с кровати, и, не окажись рядом верной боярыни, так и ходила бы сейчас с разбитым ликом.