— Пойдем в мыленку. Не забудь настой боярышника прихватить, — напомнила государыня, — дух дурной перебивает.

— Дворовые девки уже с утра растопили печь, холодной воды натаскали.

— А нечисть разогнали?

— А то как же! — почти обиделась боярыня. — Духовник твой приходил, матушка, с утра мыленку благовонным ладаном окурил.

Откушав пирогов с маком, Софья Алексеевна в сопровождении боярынь направилась в мыленку. Поспешая впереди государыни, Лукерья Парамоновна распахнула дверь. В нос ударил запах настоявшегося многотравья. Вдохнула царевна в себя сладковатый дух, а потом изрекла, перевалившись через низкий порожек:

— Покрепче махорки будет. До самого пуза пробрало. Ну чего, девки, окостенели?! — прикрикнула она на челядь. — Помогите государыне сорочку снять.

Подле раскаленной печи стояла стоведерная бочка для мытья, до самого верха наполненная теплой водой, а к ней для пущего удобства была приставлена скамеечка. На поверхности крохотными корабликами колыхались лепестки ромашки.

Вспорхнули девки веселой потревоженной стайкой, окружили государыню, щебеча что-то веселое, и разом потянули рубаху, едва не обрывая рукава.

— Исподнюю не тяните! — прикрикнула Софья на нерадивых. — Не нагишом же мне в мыленке шастать!

Оставшись в одном нательном, просыревшем от тяжелого пара, государыня выглядела теперь еще более тучной. Туловище казалось почти необъятным, а огромные перси свисали чуть ли не до пупа, делая царевну откровенно безобразной.

Дверь в баню приоткрылась, выстужая пар, и в проеме предстала Лукерья Парамоновна. Картинно сложив руки у подбородка, громко возликовала:

— Красота-то какая неописуемая, матушка! Свет еще такой не видывал!

— Да гоните в шею эту юродивую! — неожиданно прогневалась царевна.